Свободный художник, живущий в собственном музыкальном измерении, вне временных ограничений, политических и промышленных революций – словом, придворный баловень, Орфей! Он же – маэстро Джоаккино Антонио Россини. Насколько стремительно и легко он творил, настолько долго его приходилось уговаривать сесть за перо. Известен случай, когда импресарио, отчаявшись получить давно обещанный заказ, запер маэстро на ключ и не выпускал, пока тот не сдал партитуру. А меж тем, стремясь упрочить финансовое положение, заказов Россини набирал изрядно, причем отнюдь не только на родине: переезжая из Рима в Вену, оттуда – в Париж, или Лондон, он продолжал украшать мир своей восхитительной музыкой. Верное своему кумиру вдохновение поджидало его повсюду, однако в 37 лет Россини, утомленный славой и всеми ее атрибутами, решил, что опер его миру уже, пожалуй, достаточно. И действительно: прожив до более чем почтенных 75 лет, опер он более не создал ни одной, ограничиваясь произведениями иных музыкальных жанров.

Россини ушел, а его музыка, эта allegria, это бурное торжество ликующей радости – остались с нами. Надолго. Навсегда.

Фарс о влюбленных, которые не хотят разлучаться и остроумно подстраивают свою свадьбу, весьма популярен сегодня, хотя признали его далеко не сразу. Молодой Россини, полный затей и амбиций, сочиняя свою девятую оперу, рассчитывал удивить публику новшествами: то солистке аккомпанирует не весь оркестр, а скромный английский рожок, то певец сражает зрителя страстной арией вместо ожидаемой томной серенады – да и в целом «Синьор Брускино», с его бойким сюжетом, переодеваниями и буффонадой, задумывался как музыкальная шкатулка с сюрпризами. Современники, однако, оказались консервативны и вольностей автора не оценили. Вокруг премьеры разразился целый скандал: постановку, посягнувшую на великие традиции итальянской оперы, потребовали немедленно закрыть. Россини переживал недолго: он принялся за новые заказы, утешаясь мыслью о ветренности музыкальной моды и о том, что время все расставляет на места. И оказался совершенно прав – через полтора столетия на фестивале в Пезаро «Синьора Брускино» настиг первый серьезный успех. С тех пор публика с удовольствием рукоплещет и английскому рожку, и трепетным ариям, и вечно молодому гению Россини.

А поскольку подлинная классика актуальна вне эпох и географических привязок, то мы уверены, что уютный мир «Синьор Брускино» весьма созвучен не менее обаятельному образу нашего города, который рождается в работах современных петербургских художников.

Пожалуй, немного найдется в человеческой истории личностей, чей гений был бы признан столь безоговорочно. О Моцарте сложены легенды, написаны бесчисленные научные и художественные труды, сняты фильмы – в том числе оскароносные… Вся его жизнь так давно стала мифологемой, что уже сложно отличить вымысел и преувеличение — от истины. В результате Вольфганг Амадей часто представляется нам беспечным гением, певцом небесных сфер, чье музыкальное перо направлялось не иначе как персонально к нему приставленным божественным духом. Этим вдохновенным образом мы во многом обязаны «Маленьким трагедиям» Пушкина – как, впрочем, и впитанной с молоком матери ненавистью к бедолаге Сальери, который, на поверку, не столь уж виноват...

Бессмертный пушкинский герой тоже имеет довольно мало общего с реальным Моцартом – пожалуй, разве что само бессмертие. Сохранившиеся любопытнейшие письма к семье рисуют весьма остроумного, часто дерзкого, безусловно сверходаренного, но, при всем этом, по-немецки педантичного творца, вдумчивого миросозерцателя, который, с его собственных слов, постоянно «работает изо всех сил». Рано проявившийся талант (первые гастроли – в 6 лет) и рано ушедший из жизни гений (двух месяцев не дотянул до 36) – именно в эти узкие скобки судьба заключила мирское бытие Моцарта: придворные балы и борьбу за место под солнцем, королевские гонорары и вечные долги, искренние страсти и бесконечные интриги. Но главное, что за этими скобками сохранилось самое важное: «и божество, и вдохновенье, и жизнь, и слезы, и любовь».

Этот шедевр вызывает восторги и споры вот уже более двух столетий. Россини, Гуно и Рихард Вагнер считали эту оперу величайшей из когда-либо написанных. Сам Моцарт называл ее «веселой драмой», но многие исследователи видят в ней глубокомысленный философский трактат о свободе сильной личности на фоне общественных условностей — и, собственно, о границах этой свободы. Сюжет здесь важен, но секрет не в нем: в год создания оперы в одной только Италии шло сразу несколько музыкальных постановок про приключения неутомимого распутника. Секрет, конечно, в Моцарте. Искрящаяся, виртуозная Ария Дон Жуана — настоящий золотой вихрь, ошеломляющий каждый раз, как в первый — одна из самых знаменитых партий басового репертуара. В предвкушении очередной победы Дон Жуан дает всем нам по-настоящему понять: что это на самом деле такое — ликующая, победительная радость подлинной жизни.

Человек, без которого сам жанр романтической музыкальной мелодрамы был бы совсем иным. Как писал Пьетро Миоли, второе и третье десятилетия итальянского XIX века принадлежали музыке Россини, в пятом выдвинулся театр Верди, но четвёртое было эпохой Доницетти.

Его история сама по себе – сюжет для мелодрамы. Самый младший сын в большой семье бедняков, благодаря трудо- и жизне-любию, он вознесется головокружительно высоко, испытает всю сладость славы и все счастие семейного уюта, чтобы затем почти в одночасье потерять все: нежно любимых родителей, обожаемую жену, троих сыновей, а затем и разум, не выдержавший такого обилия горя.

Первая опера написана в 1816 (ему 19), последняя – в 1842 (через четыре года его не станет). Итого 26 лет творческой деятельности – и семь десятков опер. То есть по 2-3 в год, и это помимо многочисленных духовных сочинений. Он работал, как одержимый, и тяга к водевильности прекрасно уживалась в нем со стремлением вознести музыкальные хвалы Господу. Кстати, согласно легенде, его главный шедевр, «Лючия де Ламмермур», был написан всего за шесть недель, а комическая опера «Любовный напиток» – и вовсе в рекордные 15 дней, что не мешает ей праздновать 189-летие своего неизменного триумфа.

Блистательная и изящная шутка гения, полная прекрасных мелодий и радующая неизбитым сюжетом. Да, здесь есть и разборчивая красавица, и двое претендентов на ее руку и сердце, и внезапная помолвка «назло нахалу», и не менее внезапное наследство, и трогательная неразбериха в попытке понять, кто кого на самом деле любит – но ход событий все время поворачивает не совсем туда, куда, казалось бы, должен. Собственно, сей сюжет – результат талантливой попытки либреттиста Феличе Романи всего за неделю выкрутиться из следующих условий: «у нас есть немка примадонна, тенор, который заикается, буффо с голосом, как у козла, и никудышный французский бас» (из письма Доницетти).

Итак: Адина – богата и любит книги; Неморино – беден и любит Адину; Белькоре – солдафон и любит жизнь, а Дулькамара — абсолютно нечист на руку, абсолютно обаятелен и любит деньги. Не будем спойлерить и рекомендуем получить удовольствие от спокойного чтения полного либретто, но скажем лишь, что в дуэте, который включен в программу «Классики на Дворцовой», женская хитрость и мудрость фермерши Адины одерживает полную победу над коммерческой жилкой аптекаря Дулькамары, так и не сумевшего продать ей приворотное зелье собственного изготовления. Ну еще бы: известно же, что женская улыбка сильнее любого зелья!

Наверное, Фортуна его все-таки не любила. Или просто испытывала? Детские годы прошли в строгости, с которой родители часто подходят к воспитанию многообещающего музыканта: мальчик мечтал стать писателем, но – ему запрещали читать книги и оставляли наедине с инструментом заниматься до изнеможения. Эффект от такого подхода бывает разным, но в данном случае он все же сработал: в итоге Жорж Бизе добился больших успехов сперва как пианист (сам Ференц Лист был был поражен его легкостью), а затем и как композитор. Хотя…

Имя его в скрижали истории вписало последнее из его сочинений: та самая «Кармен», которая сегодня часто именуется «самой популярной оперой планеты», а на парижской премьере 1875 года провалилась с оглушительным треском (в силу безнравственности сюжета и вульгарности персонажей), став окончательным жизненным фиаско композитора и, вероятно, причиной ранней смерти.

Меж тем, «Кармен» была далеко не единственным его произведением. Характерные для Бизе французское изящество, яркий мелодический дар и свежесть музыкальных красок ярко проявились и в «Арлезианке», и в «Пертской красавице», и в самой первой из его опер — «Искатели жемчуга». Кстати, к вопросу о том, чего эти красота и изящество стоили: «Я работаю, как негр, я истощен, я буквально разрываюсь на части... <...> ...но нужны деньги. Деньги, деньги, вечно деньги!!», — писал он другу и — набирал все новые заказы и частные уроки.

В середине XIX века Париж, а значит, и Европу буквально затопила мода на все ориентальное. На этой волне, желая заявить о себе как можно эффектнее, Бизе выбирает для своей первой оперы чрезвычайно экзотический и чрезвычайно далекий от реализма сюжет. Прекрасная жрица нарушает обет безбрачия ради не менее прекрасного юноши, чей друг, хотя и страдает от неразделенной любви (разумеется, к той же красавице), перебарывает собственную мстительность и героически погибает во имя счастья влюбленных.

Парижане, привыкшие к менее утонченной и более откровенной пышности времён Второй империи, в этой пряной истории слегка увязли и приняли «Искателей жемчуга» без восторга. Зато талант Бизе высоко оценили критики и потомки. Ария Надира — воспоминание о нежном свидании под покровом лунной ночи — заняла достойнейшее место среди мировых оперных шедевров.

Итальянская опера переживала не лучшие времена, когда появился он. С ворохом свежих сюжетов, пестрой толпой ярких персонажей, впечатляющей продуктивностью, а главное — с музыкой, интересной слушателям и удобной исполнителям. Очень скоро Россини стал всеевропейским оперным кумиром. Несмотря на громкую славу и популярность, его гонорары оставались скромными: в ту эпоху труд композитора оценивался намного ниже, чем работа артистов, а понятие «авторское право» еще и вовсе не сформировалось. Поэтому Россини постоянно набирал все новые и новые заказы, переживая то взлеты вдохновенья, то муки творчества. Бетховен, который был старше Россини на два десятилетия, обагренных в том числе и Великой французской революцией, упрекал молодого нахала в отсутствии глубины и подлинной содержательности. Но жизнь — штука многогранная, и золотые россыпи Россини сегодня звучат в тех же залах и с тем же успехом, что и героические шедевры гениального Людвига.

Лучшее определение этой опере, вероятно, дал Стендаль: «Тщательно упорядоченное полнейшее безумие». Действительно, от первой до последней ноты Россини играет здесь роль сумасбродного церемониймейстера. Экзотические декорации, любовные многоугольники, обманутые обманщики — «Итальянка в Алжире» по сюрреалистичности происходящего и зашкаливающей энергетике напоминает фильмы Чаплина и Бастера Китона. Возможно, виной тому кипению — ликующая юность: в год создания «Итальянки» Россини — всего 21, он только что пережил оглушительный успех своей десятой (!) оперы «Танкред», его повсюду ждут и жаждут, а впереди (как это всегда и видится глазами юных) — только победы, любовь и полное счастье.

«Последний великий мастер итальянского оперного бельканто» — такое звание заслужить весьма непросто, но Пуччини и впрямь замыкает блистательную музыкальную эпоху — и замыкает столь же блистательно. Он всегда был авантюрен и предприимчив, не пасуя перед обстоятельствами и находя нестандартные способы добиваться желаемого. Несомненный столп музыкальной культуры мирового масштаба, он был столь же несомненным «плохим парнем» масштаба локального: сперва тосканского, а затем итальянского. В юности, подрабатывая в церкви, тайком выламывал и сдавал на металлолом органные трубы (на вырученные деньги покупал сигареты, а чтобы кражу не обнаружили, переписывал гимны из расчета на трубы оставшиеся — ведь подрабатывал он именно органистом). В консерватории, куда его приняли в виде исключения (был к тому времени староват), числился студентом крайне нерадивым, спасаемым от изгнания только за очевидно выдающийся талант. Хуже всего, конечно, были громкие любовные похождения и скандальная личная жизнь Джакомо, которые то и дело ставили под удар честь благочестивой семьи Пуччини. Хотя нет: наверное, еще хуже был его характер — по многочисленным свидетельствам, чрезвычайно скверный.

Но какое все это имеет значение, если именно он, любитель хороших пиджаков и дорогих автомобилей, создал «Тоску», «Манон Леско», «Турандот» и «Богему»?.. А дом его юности в тосканском городке Лукка найти очень легко: именно на нем висит скромная мемориальная доска с бесконечно ценной надписью.

«Город гордится своим сыном».

Эта опера сперва была книгой — и весьма нашумевшей: «Сцены из жизни богемы» Анри Мюрже, написанные в середине столетия, к рубежу веков все еще держались в списках бестселлеров. История о четырех друзьях — композиторе, поэте, художнике и философе — выбравших служение Искусству, пусть и ценою жизни впроголодь, волновала умы настолько, что сразу два выдающихся маэстро взялись за оперы на сей сюжет. А поскольку оба они были подлинными итальянцами — со всем причитающимся набором страстей — то соперничество на почве общего сюжета вылилось в жаркую ссору. Надо признать, что к ее моменту Руджеро Леонкавалло продвинулся гораздо дальше Пуччини, но все равно работа длилась еще целых три года — и все это время жадная до скандалов пресса тщательно подогревала интерес. Так что к моменту завершения опер (Пуччини успел-таки первым) публика ждала премьеры, как схватки титанов. Изысканная «Богема» все ожидания оправдала: она вошла в «золотой оперный фонд» практически сразу.

Мими — «грациозная девушка 22 лет, маленькая, деликатная», с лицом «тончайших очертаний, казавшихся наброском аристократического портрета» — живет в бедной мансарде и зарабатывает на жизнь шитьем и вышиваньем. Однажды у нее погасла свеча, и она заглянула к соседу с просьбой в этой беде помочь. Рудольф оказался не только соседом, но и поэтом — а потому, пленившись нежным обликом, а затем и выслушав изящнейшую арию Мими, он влюбился в нее раз и навсегда. Именно эта ария украшает программу «Классики на Дворцовой».

Да, Пуччини любил безупречные костюмы, дорогие шляпы и высококачественную обувь; да, он строил комфортабельные виллы и обожал все, что было связано с автомобилями; да, он не мог жить без женского внимания и всегда был им окружен. Но более всего, превыше всего и ранее всего он любил – музыку. Это была даже не любовь — сама судьба. Он был потомственным музыкантом и с 10 лет профессионально играл на органе, но даже это не объясняет путешествия 18-летнего шалопая из родной Лукки в Пизу (30 километров пешком!) просто ради того, чтобы услышать «Аиду» Верди. «Для меня словно открылось окно в музыку», — признает он и, при всей своей лихой авантюрности, начнет целенаправленно копить на оплату курса в Миланской консерватории. И накопит. И будет верен Ее величеству Опере всю свою бурную, полную непредсказуемых событий жизнь — до той самой последней минуты, когда «перо выпало из рук Маэстро» — как скажет великий Артуро Тосканини, дирижировавший премьерой «Турандот» и вдруг остановивший оркестр незадолго до развязки замысловатой восточной истории о любви принца Калафа, победившего смерть.

Опера, вдохновленная ренессансной комедией Карло Гоцци, рождалась в непростое время. Шли 1920-е. Мир, еле выкарабкавшись из революций и чудовищной войны, зализывал зияющие раны, осознавая свою новую реальность. Пуччини писал «Турандот», будучи тяжело больным и точно зная, что завершить ее не успеет. Однако… однако ничего этого нет в восхитительной, легкой, ажурной музыке, смелой и широкой в гармониях и оркестровках.

Отгадав три загадки неприступной Турандот, Калаф, в свою очередь, загадывает ей всего одну: красавица должна к утру назвать его имя или стать его женой. Поскольку Турандот – принцесса, то задачу узнать это имя она ставит всему городу, грозя подданным большими неприятностями. Именно поэтому «Никто не спит» — Nessun Dorma – о чем и поет влюбленный Калаф, счастливый близящимся рассветом и своей неизбежной победой: Vincero!

Он родился в 1823 году в Мадриде – в столице некогда могущественнейшей державы, золотой век которой, увы, остался в прошлом. Добрая половина жизни Франсиско Асенхо Барбьери пришлась на бесконечные революции, борьбу абсолютизма с демократией, антиклерикальные восстания с поджогами монастырей – да к тому же, Испания стремительно теряла колонии и еле удерживала собственные провинции. Словом, об экономическом и культурном расцвете говорить не приходилось. Зато Испания всегда была богата талантами и сильна приверженностью своим традициям.

Барбьери, достойный сын своей отчизны, был прирожденным «человеком миссии». Разносторонне одаренный музыкант (композитор, пианист, кларнетист и даже оперный певец), он поставил себе задачей поднять и сохранить для потомков то, что стремительно исчезало в водовороте истории: песни, сюжеты, сам дух и стиль испанской музыки. Именно он издал капитальнейшее собрание средневековых испанских песен, породив, в сущности, моду на этот колорит. Кроме того, именно его называют «отцом-возродителем сарсуэлы»: созданные Барбьери 77 образцов этого обаятельного жанра, уходящего корнями в XVII век, составили основу и золотой фонд испанского музыкального театра.

Музыкальная пьеса с идеальным испанским pronunciación, одна из вершин творчества Барбьери в его борьбе не только за возрождение уникального старинного испанского жанра, но и с театральной гегемонией итальянских опер. «Цирюльник из Лавапьеса» – образцовая сарсуэла: лихая, веселая, мелодраматичная, истинный «танцевальный вихрь» в колоритном испанском антураже. Меж тем, сюжет не столь уж и невинен: он строится вокруг реальных политических интриг 1760-х годов, с заговорами и сменой премьер-министра и правительства, что современники Барбьери воспринимали как весьма прозрачный намек на текущую испанскую ситуацию годов 1870-х.

Красавица Палома, швея, возлюбленная цирюльника-дантиста Лампарильи, как ни странно, довольно сильно замешана в этих дворцовых интригах, ибо она обшивает не кого-нибудь, а фрейлину самой инфанты, Маркезиту, а та разрывается между любовью к жениху, племяннику премьер-министра, и верностью инфанте, стремящейся этого самого будущего дядюшку своей преданной наперсницы свергнуть. И да: в этой сарсуэле все время кто-то от кого-то убегает...

Отчаянный романтик, выдающийся лирик, страстный патриот, он родился за 3 года до нового века и всю жизнь остро переживал потерю гармоничного, уютного довоенного мира. Уж если не жизнь, то свое творчество он строил вопреки реалиям XX века, по-своему борясь с жестокостью его войн и революций. Первая же его музыкальная история — о любви красного командира и потомственной русской княжны, причем автор настаивает на счастливом финале: это его манифест, даже более того – ультиматум.

За свою долгую жизнь (а прожил он девять десятилетий — ХХ век его упорно не отпускал), Соросабаль создал более тридцати сарсуэл, и все они воспевают всепобеждающую силу любви. Веселые развлекательные сюжеты, ностальгические, щемящие мелодии арий и танцев были его оружием против хаоса вокруг. Его герои неизменно сгорают от страсти и упорно норовят умереть за свои идеалы – так же, как их автор, они не знают, что такое любить и ненавидеть наполовину.

Страстный и отчаянный, как его автор, романс Леандро, пожалуй, самая знаменитая жемчужина наследия Соросабаля. Гораздо чаще его называют по первой строке текста – No Puede Ser, «Не может быть». Оглушительную популярность планетарного масштаба этой виртуозной вокальной драгоценности принес Пласидо Доминго: именно он, взяв на себя роль общемирового глашатая жанра сарсуэлы, включил в программу знаменитых турне Трех Теноров (Паваротти-Каррерас-Доминго) в том числе и этот романс.

Леандро – рыбак, влюбленный в Маролу, хозяйку таверны (портовой, разумеется). Надо признать, что влюблен в нее не только он, но, кажется, на этот раз красавица действительно отвечает взаимностью. И все бы хорошо, но слухи о том, как именно Марола получила эту таверну в собственность – довольно неприятны и темны. Леандро ничему не верит, но когда друг рассказывает ему о связи Маролы с контрабандистами и о, по сути, предательстве, сердце его разрывается на части. Романс – крик отчаянья Леандро, который решается либо все выяснить до конца, либо умереть.

Он был истинный неаполитанец. Он излучал энергию южного солнца и понимал силу подлинных страстей, которые свойственны отнюдь не только рыцарям в тяжких доспехах и герцогам в бархатных камзолах. Возможно, именно поэтому его опера «Паяцы» стала знаменем, символом и вершиной оперного «веризма» – течения, которое к концу XIX столетия захватило умы и сцены. Никаких героических сюжетов: повседневный быт и реальные истории из жизни обычных людей. Никаких идейных обобщений и приговоров социальным порокам: тонкая психология, объяснимые чувства, понятные, хотя и неординарные поступки. Подлинные современники. Кипучая современная жизнь. И все это – красками и средствами оперного театра.

Жизнь самого Леонкавалло была не менее деятельной и кипучей. Он был не только (а может быть, и не столько) композитором, но и литератором, блистательным пианистом, другом и аккомпаниатором Энрико Карузо. И пусть он проиграл Пуччини знаменитую «богемную» битву, но оставил богатое музыкальное наследие: 20 опер, симфонические произведения, фортепианные пьесы, романсы и – песни.

Сюжет весьма неоригинален: пред нами юноша, тоскующий ночи напролет без своей избранницы и жаждущий встретить с ней рассвет. Но прелесть песен – особенно неаполитанских – вовсе не в сюжете, а в бесконечном обаянии мелодии, простой и всеобъемлющей одновременно.

Любопытно, что Mattinata – первая в мире песня, написанная специально для записи на грампластинку. Леонкавалло сочинил ее (и музыку, и текст) в 1904 году по заказу английской Gramophone Company и посвятил своему другу Энрико Карузо. Вместе они и сделали историческую запись: один – у микрофона, другой – за роялем. Пластинка имела большой успех, граммофонная фирма превратилась в международного гиганта EMI, а сам романс прошел испытание временем, став любимцем не только великих оперных теноров от Марио дель Монако до Лучано Паваротти, но и сладкоголосых сопрано.

Сын художника и графини, он был щедро одарен как минимум двумя талантами: литературным и музыкальным. Казалось бы, выпускнику-отличнику Миланской консерватории была открыта композиторская стезя – он и рассматривал ее как основную, попутно публикуя поэмы, статьи о музыке и театре и даже романы. Но все это между делом, ведь главное – он работал над своей первой оперой, которая должна была его прославить. «Мефистофель». Стремясь к идеалу, он не доверял никому, и сам написал не только музыку, но и либретто, а также лично работал с оркестром, на премьере встал за дирижерский пульт и…. И потерпел сокрушительное фиаско. Мефистофель жестоко посмеялся над его планами и мечтами – как, собственно, и полагается Царю Преисподней.

Совершенно обескураженный Бойто, однако, крыльев не сложил и из мира оперы не ушел. Только теперь он полностью посвятил себя либреттистике. Именно его перу принадлежат ставшие теперь каноническими переводы на итальянский опер Вагнера, Вебера и даже Глинки. Но более всего его прославил тандем с Верди, для которого Бойто, среди прочего, создал два либретто по пьесам Шекспира. А премьера его единственной оконченной оперы все же состоялась вновь, 33 года спустя: теперь с Федором Шаляпиным в заглавной роли и настоящим всемирным успехом.

Вероятно, злую шутку с Арриго Бойто сыграли не только Царь Тьмы, но и собственный литературный талант. Для первой же своей оперы амбициозный 20-летний Бойто выбирает не что-нибудь, а эпохальную поэму Гёте, одно из самых сложных и философски напитанных произведений мировой литературы всех времен. В результате он так погряз в попытках сохранить и уровень литературного оригинала, и эпичность полотна, и глубину философских высказываний, что получившееся 6-часовое действо не только оценить, но и просто выдержать могли уже единицы. Версия оперы, обретшая мировую известность, переработана автором очень сильно, но главное в ней осталось неизменным: в центре ее действия – не ищущий истины и ответов Фауст, а отрицающий Творца дух зла и противоречия Мефистофель. И как тут не замечать символов и тайных знаков, если успех пришел к опере в первом году нарождающегося века – 1901...

Если ты пятый из семи детей вдовца-парикмахера, предвидеть славу великого композитора довольно сложно. Но если твой отец – истинный валенсиец, влюбленный, как и все в тех местах, в музыку, то уже в 5 ты возьмешь в руки флейту-пикколо, а в 15 сочинишь свою первую сарсуэлу – первую из 155.

Конечно, все будет очень и очень непросто: бесконечная работа, мучительный поиск сюжетов, многие годы в военных оркестрах, бесчисленные бравурные (и очень удачные) военные марши, но… Но душа настоящего испанца жаждет истинных, не муштрованных страстей. Сарсуэла – прекрасная дочь своенравной Испании – станет звездой и судьбой Руперто Чапи. Оставив оперетте легкомыслие и элегантность, завещав мюзиклу эстрадность и резкость красок, именно она, возрожденная Чапи и Барбьери сарсуэла, сохранит дух и стиль страстной и искренней Настоящей Испании.

Весьма запутанная история о внебрачной потерянной дочери, своенравной вспыльчивой подруге, колоритном женихе, оказавшемся на самом деле братом, но, слава Богу, не этой, а той, разворачивающаяся на фоне провинциального ателье, полного удобнейших для скрывания нежелательных гостей шкафов, из которых можно услышать массу чужих секретов и сделать еще больше совершенно неправильных выводов. Но в конце, разумеется, все нити лягут ровными стежками, и полное счастье настигнет всех достойных персонажей. Центральная ария Луизы Al pensar en el dueno («Как подумаю о милом») требует от певицы филигранной вокальной техники и считается одной из самых сложных в репертуаре сопрано.

На протяжение всей истории классической музыки ее неоднократно пытались популяризировать, приблизить к широкой аудитории и сделать понятной для «простой публики». Самостоятельное наименование такое слияние упрощенной формы и академического звучания получило сравнительно недавно, в 70-е годы XX века: «кроссовер». Основателем этой формы считают певца, композитора и поэта Лучо Далла. Любимец всей Италии, он собирал стадионы и ставил рекорды по продажам альбомов, но именно дружба с Лучано Паваротти сделала его живым классиком, а композицию Caruso не просто знаменитой, а по-настоящему легендарной.

Именно с Caruso о популярной музыке, исполняемой оперными певцами под роскошный аккомпанемент симфонического оркестра, начали говорить как о самодостаточном музыкальном жанре. С 1999 года этот статус закреплен и официально: Национальная академия звукозаписи США внесла кроссовер в список номинаций премии Grammy.

Как говаривал Станислав Ежи Лец, «всем правит Случай — еще бы знать, кто правит самим Случаем». Однажды, совершенно случайно (заглохла яхта, с кем не бывает), Лучо Далла оказался в крохотной гостинице городка Сорренто. Гостеприимные хозяева были весьма немолоды, а еще — разговорчивы, как все итальянцы. Вскоре выяснилось, что Далла поселили в том самом номере, в котором, незадолго до своей смерти, останавливался незабвенный Энрико Карузо — тоже любимец всей Италии, да что там: самая яркая оперная звезда начала ХХ века. Он был уже смертельно болен, но продолжал репетировать: чтобы облегчить дыхание, попросил вынести рояль на воздух и — пел… практически, в последний раз. Эта встреча с самой Историей потрясла Лучо.

Так родилась песня. Ее исполняли и поп-, и рок-музыканты, но однажды (опять Случай?..) ее услышал Паваротти. Она обрела аккомпанемент симфонического оркестра и — возможно — бессмертие.

Любимец педагогов в школе и консерватории, он крайне мало участвовал в конкурсах, считая их пустой тратой времени. Зато написал оду на возвращение императора Наполеона III из Алжира в Париж, за что был удостоен монаршей награды. В честолюбии Клеману Филиберу Лео Делибу отказать было нельзя, но он мудро ушел от соперничества с Вагнером в тяжеловесном жанре драматических опер и обратился к балету, упадок которого в то время весьма удручал французов. И снова – не прогадал. О его «Сильвии» Чайковский писал: «Я ее именно слышал, потому что это первый балет, в котором музыка составляет не только главный, но и единственный интерес. Что за прелесть, что за изящество, что за богатство мелодическое, ритмическое и гармоническое!» (из письма Танееву). В сущности, именно Делибу Петр Ильич отдавал пальму первенства в области балетной музыки, сам на лидерство отнюдь не претендуя.

Время все расставило по другим местам, и все же любой ценитель классики узнает легкие, будто парящие на цыпочках мелодии Делиба, даже если не вспомнит имени автора. А зря, ведь его перу принадлежат несколько опер, целый ряд изысканных романсов и хоров – он был великий мастер создавать жизнерадостные музыкальные образы, тесно связанные с народным бытом и колоритом.

Кадис — один из древнейших городов Андалусии (основан около 1100 года до н.э.), и вся его история — пряное вино, настоянное в дубовых бочках не веками, а тысячелетиями. Он волнует и привлекает всех иностранцев, а двое из них — великий французский поэт Альфред де Мюссе и выдающийся французский композитор Лео Делиб — обессмертили его еще и на оперной сцене. Вот уже полтора столетия все красавицы-вокалистки включают в свой репертуар кокетливое болеро, позволяющее продемонстрировать актерский дар и вокальную технику. Эта «ушедшая в народ» мелодия цитируется в опере Бизе «Кармен», а героиня фильма «Самая обаятельная и привлекательная» ерничает на тему того, что «красавицы Кадиса замуж не хотят!». Более того: этот мотив неоднократно использовали в своих импровизациях джазовые музыканты, так что в итоге «Кадис» даже стал признанным джаз-стандартом.

Что до сюжета, то он отдаленно напоминает историю про ухаря-купца (в версии Мюссе — Диего) и про его попытки за «много злата» склонить на неправедный путь местных девиц. Но, разумеется, красавицы Кадиса — они совсем не такие!

«Фольклор против рафинированности, музыкальная наивность против сверхкультуры, экзотика против венского элемента» — с таким арсеналом венгерский композитор Франц Легар вышел на бой во имя своей музыки на сцену чопорного венского Theater an der Wien. Этой премьере «Веселой вдовы» предшествовал унизительный период репетиций по ночам, со скудными декорациями, практически без костюмов (да и те «из подбора»), а накануне решающего дня директор театра уже почти склонил бедного Легара отказаться от затеи и избежать позора, но актеры настояли, и премьера прошла… блестяще! В тот декабрьский вечер 1905 года растроганный до слез директор раз за разом выводил на сцену счастливых солистов и — Франца, абсолютного победителя в этой битве за свой новый стиль, который позже назовут «неконтролируемой лирической силой». Стиль, в который многие годы никто не верил, а уже через пару лет сам Рахманинов признает: «Хоть и сейчас написано, но ведь гениально!».

Его называли «самым великим австрийцем в мире», его оперетты с равным успехом шли по обе стороны фронта обеих мировых войн. Даже обласканному славой, ему еще не раз придется преодолевать скепсис зрителей и критиков, сверяясь лишь с собственной совестью. «Оперетта не умирает», — говорил он, — «умирают только те, кто не умеют с ней обращаться». Кстати, именно Легар на деле докажет, что не всякой оперетте обязателен happy end и что ХХ век расставляет совсем иные смысловые акценты. Одной из таких «нетипичных» оперетт (он сам называл их «легариады») станет «Страна улыбок».

Китай в те годы был популярен: Пуччини создает (и не успевает окончить) «Турандот» в 1926, Легар создает «Желтую кофту» в 1923, терпит фиаско, не сдается и в 1929 предлагает публике переработанную версию под названием «Страна улыбок» – и обретает успех, несмотря на весьма печальный финал пьесы.

Молодую графиню Лизу любит молодой граф Густав, но она внезапно влюбляется в путешествующего китайского принца Су-Чонга. Однако принцу надо вернуться домой, Лиза следует за ним, а Густав – за Лизой. В Китае выясняется, что Су-Чонг обязан, по древним традициям своей страны, взять в жены четырех маньчжурских девиц, да и влюбившаяся в Густава принцесса Ми тоже не может нарушить тысячелетних правил. В итоге все живы, но счастливых – нет. А вот мировая слава – есть: уже на премьере арию Су-Чонга Dein ist mein ganzes Herz (Я отдал тебе мое сердце) легендарный «австрийский Карузо» Рихард Таубер пел на бис четырежды.

Мечта педагогов и ужас родителей: маленького Имре оторвать от пианино и усадить за обеденный стол можно было только силой. В будапештскую Академию Музыки он поступил тайком от семьи, лелея грезы о славе автора крупных симфонических форм. И симфонии появлялись, да вот только издателей они не интересовали. «Дело кончится тем, что я решусь на отчаянный шаг: возьму да и сочиню опереттку!» — в сердцах острил Имре, а коллеги от души веселились. Еще бы! Опуститься до оперетты! Ему, ученику самого Ханса Кёслера, играющего на рояле самого Ференца Листа... Ему, лауреату премии самого Роберта Фолькмана, друга самого Роберта Шумана!.. Да нет, право слово: не воз-мож-но.

Он и не опустился: он поднял оперетту на недосягаемую прежде высоту. Его подхватил невиданный вихрь популярности и ошеломляющего коммерческого успеха. Его песенки моментально расхватывали на куплеты, на его спектакли было не попасть, овации оглушали, заказы сыпались со всех сторон — он и вправду стал Королем Оперетты. Собственно, им он и остается по сей день. О том, как все это получилось, очень рекомендуем прочесть в воспоминаниях его жены Веры Кальман (она же Вера Макинская, она же, как ни странно, Мария Мендельсон), которые читаются, как качественный авантюрный роман.

И снова принц (но теперь индийский), и снова влюблен (но теперь в актрису), и снова шедевр (но теперь с категорическим хэппи-эндом, ибо все друг ради друга пожертвовали всем, но в результате обстоятельства наладились). Однако попутно в оперетте происходит масса событий разной степени веселости — в том числе, обаятельный урок танца шимми, который, как сообщают нам сами персонажи, «придумал сумасшедший, говорят», но который «знать необходимо, чтобы старомодным не прослыть».

Как многие парни, в 17 лет он начал играть на гитаре в рок-группе, чтобы повысить шансы на успех у сверстниц, но вскоре понял, что хочет заниматься музыкой профессионально. Освоил аранжировку, работал с эстрадными исполнителями, а затем пошел еще дальше и выучился симфоническому дирижированию и композиции. Помимо хита Buongiorno A Te, который сделал Чентонце по-настоящему знаменитым, на его счету — немало треков для фильмов и даже для церемоний открытия и закрытия Олимпийских игр в Турине и Сочи.

Внук преуспевающего петербургского торговца мехами, сын одесского эмигранта и отец американской оперы, Гершвин внес не меньший вклад в развитие джаза, чем гиганты Диззи Гиллеспи и Дюк Эллингтон, хотя поначалу сложно было распознать в этом сорванце из нью-йоркского Ист-Сайда будущего автора доброй сотни рапсодий, концертов, мюзиклов и саундтреков, который с ног на голову перевернет классику, научит ее вновь звучать дерзко и искренно, впрыснув в ее степенные вены эликсир из синкопированных ритмов, барабанных соло и негритянских спиричуэлс.

Отсутствие систематического музыкального образования Джордж Гершвин возместил неуемным интересом к современным веяниям, многочасовыми импровизациями за роялем в местном магазине нотных изданий и частными уроками по композиции и оркестровке у Стравинского, Шенберга и Равеля, которые брал даже после того, как стал знаменитым автором. Отдельного упоминания достойны его «экспедиции» в рыбацкий городок под Чарльстоном для работы над оперой «Порги и Бесс», где Гершвин сочинял будущий шедевр на стареньком пианино, сдружился с местными жителями, пел с ними госпелы, вдохновлялся их природой и культурой — и, по собственному признанию, был абсолютно счастлив. А потом вернулся домой, закончил партитуру и успел застать ее шумный успех, прежде чем сгореть от внезапной болезни в возрасте 39 лет, подобно поэтам-романтикам, на пике творческого взлета.

Больше известная как Summertime, она легко может составить конкуренцию непотопляемой битловской Yesterday, официально самой перепеваемой песне всех времен и народов. Ария, ставшая джазовым стандартом, перевоплотилась в сотни версий в исполнении самых разных звезд – от дуэта Эллы Фитцджеральд и Луи Армстронга до Дженис Джоплин. В «Классике на Дворцовой» свою версию предлагает и Энджел Блю.

Ровесник Гоголя и Дарвина, бунтарь и искатель приключений, он прожил свой век, как подобает истинному баску, от рожденья мятежному духом. В родной Испании выбрал малопонятное землякам поприще органиста, после был придворным музыкантом во Франции и учил пению саму императрицу Евгению (легендарную красавицу испанских кровей), а затем — о, истинный смельчак! — и вовсе пересек океан, чтобы давать концерты в молодых еще Соединенных Штатах и исследовать креольские традиции на Кубе.

В столь же безудержной своей музыкальной свободе Себастьян де Ирадьер Салаверри соединил мелодии и ритмы разных континентов и подарил миру песни, гармоничные настолько, что почти сразу их стали считать народными.

Американская классика: музыка романтических голливудских картин, легкие композиции блистающих холлов отелей — стиль лаунж роскошен и прост, как дорогой коньяк. Меж тем, его отцом-основателем стал немец родом отнюдь не из Нью-Йорка, а из довоенного Гамбурга. Берт Кемпферт — композитор, аранжировщик и эстрадный дирижер, был предан музыке настолько, что в разгар Второй мировой настраивал радиоприемник на неприятельскую английскую волну, чтобы послушать Гленна Миллера. Бессмертными шлягеры Берта сделали сын итальянских эмигрантов Фрэнк Синатра и потомок шотландских фермеров Элвис Пресли — именно в этом бурлящем коктейле талантов со всей земли и кроется секрет американской культуры.

Сам же Кемпферт внес еще один бесценный вклад в историю столетия: именно он одним из первых сделал студийную запись с ливерпульской четверкой, открыв дорогу к славе The Beatles.

Одна из самых знаменитых песен Америки впервые прозвучала в приключенческой комедии A man could get killed (Мужчина, который мог быть убит) в 1966, но затем, благодаря Синатре, обрела совершенно самостоятельную жизнь. Сегодня она внесена в Зал Славы премии Grammy – наряду с «Богемской рапсодией» Фредди Меркьюри и «Поездом на Чаттанугу» (Chattanooga Choo Choo) обожаемого Кемпфертом Гленна Миллера.

Человек неуемной энергии и музыкант непоколебимой веры в свой жребий, Леонард Бернстайн отвоевал у отца право заниматься музыкой и самостоятельно оплатил обучение в Гарварде. Он долго работал «около профессии» то тапером, то репетитором, то ассистентом, но ворвался на музыкальный Олимп, как только ему представился такой случай: подменил заболевшего приглашенного дирижера на выступлении симфонического оркестра в Нью-Йорке.

С той поры его талант проявлялся все ярче, а популярность нарастала: Бернстайн брался за эксперименты, смело и убедительно интерпретируя классику как дирижер, смешивая жанры и виды искусства в собственных сочинениях — чего стоит одна только месса для хора и балета! — и не внемля критикам, продолжал изучать музыку и преподавать ее, писать, исполнять и говорить о ней. В весьма зрелом возрасте он иронизировал над поисками своего творческого Я: «Планирую в самое ближайшее время определиться, кем стану, когда вырасту...» Так и не определился, и в результате — спасибо, Маэстро, за столь широкую палитру наследия!

Простой кубинский парень, как многие сверстники, он освоил несколько ремесел, чтобы зарабатывать на жизнь — в том числе пел в ансамблях и играл в оркестрах. Талантливый сонеро (автор песен) и обладатель широкого вокального диапазона, в 1930-х Фернандес основал собственный оркестр, стал завсегдатаем музыкального радиоэфира и желанным гостем фестивалей. Его называли «Королем кубинской мелодии» — а король носил сандалии и просил именовать себя уменьшительно-ласкательным «Хосеито». Но мелодии его до сих пор славят жизнь в ритмах криольо и сальсы, потому что, перефразируя классика, Куба — это праздник, который всегда с тобой.

Ровесник «золотого века Голливуда», он принадлежит к числу самородков ХХ столетия, которые, без формального музыкального образования, опираясь на собственное чувство прекрасного, лишь с оглядкой на наследие классиков и в контексте современного им джазового звучания создавали новые стандарты и писали песни, ставшие хитами послевоенных поколений. В молодости Роберт «Боб» Кру проявлял таланты в разных сферах, и кто знает, какой след оставил бы в истории, предпочти он музыке архитектуру или живопись. Однако выбор — несомненно, удачный — нам известен: Silhouettes, Bye-Bye Baby, Daddy Cool, Moulin Rouge, Can’t Take My Eyes Off You и еще полсотни очаровательных мелодий родились благодаря Бобу Кру, а сегодня вновь и вновь звучат на эстрадах по всему миру.

Один из самых востребованных авторов песенных текстов в Италии в 70-е и 80-е годы прошлого столетия, он был хорошо известен у себя в стране, а коллаборация с Тото Кутуньо и Адриано Челентано принесла ему международную славу — в том числе и в России.

«Мне ближе не тот слушатель, который умеет все услышанное разложить по полочкам, а тот, кто слушает непосредственно и может просто искренне сказать, радует ли его услышанная музыка или огорчает»

Арам Хачатурян

«...этот вальс знают все. Уже первые такты этой удивительной музыки, еще до появления темы, когда, словно на качании высокой волны, вздымается суровое, бурное звучание оркестра, — уже начало этого вальса мгновенно захватывает вас. И вот оно уже увлекло вашу мысль, сообщило ритм дыханию, отразилось у вас на лице. Оно уже полюбилось вам. Внезапно. Без подступов. С первого такта. С первого раза. И навсегда».

Режиссер-постановщик, продюсер – Екатерина Галанова

Художник по костюмам – Татьяна Ногинова

Техническая, административная, креативная реализация проекта – Творческий бренд Dance Open, Санкт-Петербург

В работе над визуальным рядом использованы работы Пьера Жака Волера, Винсента Ван Гога, Латифа Казбекова, Владимира Колбасова, Ги Орландо Роуза, а также цитаты архитектурного оформления залов Государственного Эрмитажа

Выражаем благодарность Владимиру Колбасову и Латифу Казбекову за предоставление художественных работ

В работе над программкой использованы материалы из открытых источников:

belcanto.ru, classic-music.ru, britannica.com, iitaly.org, universalis.fr, oxfordmusiconline.com, classicaltest.net, laphil.com, cancioneros.com, zarzuela.net, cubamusic.com, muzcentrum.ru, naxos.com, rossinioperafestival.it, visitbergamo.net, imwerden.de, discogs.com, ginodestefani.com, abc-guitars.com, musicologie.org, musicalics.com, intoclassics.net, musicseasons.org, Чайковский, allmusic.com, az-libr.ru, peoples.ru

Консультант – Георгий Федоров